«Вечер Памяти Леонида Губанова»

Мастер-класс по живописи
«Искусство против кризиса»
ведет мастер-класс
Олег Федоров

Помещения выставочного зала "Ходынка" теперь называется Ground Moscow, новый сайт: groundmoscow.com

Дата открытия: 
20 июля (сб)
Дата закрытия: 
20 июля (сб)

Лев Алабин
«Леонид Губанов – художник"

У поэта Леонида Губанова после смерти вышло 4 книги. Иллюстрированы  они его рисунками. Рисунки Губанова  сопровождали всю жизнь. На квартирах часто устраивались поэтические вечера Губанова, после которых можно было купить его рисунки, а иногда и книги.  К рисункам относились просто как  к сувенирам на память. Как самостоятельные произведения они даже не рассматривались. И цена была  самая подходящая. 3, 5, 10 рублей. И рисуночек твой.
Как –то я спросил, где Лёня учился рисовать, он мне рассказывал о художественном комбинате, где работал художником. – «Художником»? – удивлялся я. Это слово тогда звучало очень весомо. Оно сулило уважение окружающих
- Зачем же ты ушел?
- Да это конвейер. Не то, что ты думаешь. Сидишь и весь день рисуешь, афиши, плакаты, стенгазеты. – И Лёня поморщился, вспоминая это.  Причем, как следовало из рассказа, художники там делились на категории. Были художники, которые готовили эскизы, придумывали композицию, а были исполнители, которые только раскрашивали и тиражировали. Он был исполнителем.
Художником  Лёня все-таки хотел стать. «Я гениальный поэт и хороший художник» - напишет он в одном письме. Стремление стать художником было связано с деньгами. Стихи не приносили ничего. А вот картины, - приносили.  Продажа картин знакомых ему художников происходила на его глазах. И он видел, как легко за какую-то «мазню» отстегивались большие деньги. В он был вхож дом Костаки. И не только вхож, а пользовался влиянием и авторитетом.  Мог рекомендовать, и настоять  чтобы коллекционер купил  те или иные  картины. Слово «мазня» это не моя выдумка. Лёня ревновал к художникам и даже завидовал им. Мне не раз  приходилось слышать пренебрежительные отзывы о современных ему «гениях» живописи. Это действительно, было непонятно, почему за любую почеркушку Зверева  платили по 100  долларов, и при  этом еще рвали друг у друга из рук. А Лёня свои рисунки должен был продавать по три рубля.
У Лёни было много знакомых художников. Ему дарили картины. Но он их не вешал на стены, а ставил за шкаф,  лицом к стене.  Иногда он вытаскивал их и показывал мне. Я чаще всего хвалил, это был крутой авангард, тогда совершенно свежий для глаза. А Лёня неизменно говорил, что может и ничего картина, однако в комнате, дома, он не повесит ее.  Не вписывается в интерьер. 
Обычно Лёня рисовал фломастерами, и карандашами, а дома на протяжении долгих лет, осваивал технику мокрой акварели. По всей видимости, он был лично знаком с Фонвизиным. Мастером этой техники. Не раз показывал он мне, как делает мокрые акварели. Сначала  кисточками набрасывал какой-то мотив. Потом  бежал в ванную, и смывал краску. Она смывалась не до конца, оставлялись контуры, разводы, - смотря как смоешь, до какого  предела. Потом на этот же рисунок наносились новые подробности, новые мазки. И опять все смывалось. И так, слой за слоем, создавалось произведение. Иногда получалось очень красиво, неожиданно, я умолял Лёню остановиться. Но он все бегал, смывал. Рисовал сверху опять, и в результате  выходила та самая «мазня», которой он сам оказывался недоволен. И бумага, совсем уже распавшаяся, и раскисшая как промокашка, уничтожалась.
- Ну, теперь мне процесс понятен, - смеялся я. – Всё смываешь и в ведро.
Лёня тоже хохотал. Вообще он был веселым, легким человеком.  И своей веселостью заражал. Результатами Лёня не был доволен, но занятия  живописью не прекращал. И потом увлекся  маслом. И даже показывал мне две небольшие  картины.  Картины эти по его словам, у него уже купили. И  были заказы на другие. Его масло мне совсем не понравилось. Тяжело, мрачно. Но я промолчал. Тем более, Лёня и не спрашивал моего мнения. Картины то уже проданы.
Много акварелей, написанных мокрой техникой, осталось после смерти. Не все угодили в  ведро. Выставка акварелей  проходила в Литературном музее. Осталось где-то около 50 штук. Производят они впечатление «подмалевков». Все готово чтобы сверху нанести настоящую картину, но мастер задерживается. И все никак не придет.
После просмотра картинок,  мы обычно переходили к краткой политинформации. Кто арестован, кто вышел, что говорят «голоса». Обычно новости сообщал я, потому что Лёня не имел привычки слушать «голоса». У него тогда и приемника не было, а у меня был, и я слушал. Когда я называл фамилию какого-то диссидента. О котором  что-то говорилось в новостях, (как правило, о голодовке или очередной акции). То Лёня всегда говорил:
Знаю, это мой друг.
И не было диссидента, которого бы он не знал. И с которым бы не дружил.
Многие пишут, что поколение «дворников и сторожей» просто сбежало из жизни, из литературы. Ну, да, мы сбежали, но только для того, чтобы отстаивать свою жизнь, свои ценности. Естественно, мы презирали все официальное. И хорошо понимали, - чтобы  напечататься, надо кого-нибудь предать, и нескольких заложить.
Рассматривать Лёнины рисунки очень интересно. Там много разных деталей, надписей.
Однажды я принес ему дореволюционную монету на ободке которой было написано – 5 грамм чистого серебра. Он сделал несколько рисунков этой монеты с  понравившейся ему  надписью. Ему понравилось особенно, что серебро – «чистое». Он подарил мне один  рисунок с этой монеткой. Монета в центре, на ободке надпись: «5  копеек, чистого серебра 0.4 гр.», на монете стоит  рюмочка.  Сверху монету охраняет, огибает хвостом рыба, снизу – павлин.
а, тогда, все, что было до революции, для нас казалось чистым, и святым. Мы часто с ним говорили об этом, обожествляя Святую Русь.
Вот в руках у птицы с лицом девушки, тайный свиток, и на нем тоже что-то написано. Сами рисунки принадлежат, конечно, к наивному искусству. Но это рисунки  поэта. В них его образный мир. «Я золотой подшипник сказки». И в рисунках все сказочно.
Помню рисуночек, который назывался «Хождение по водам». Это евангельский сюжет. Христос почти незаметен на рисунке, только огромное сияние вокруг него во всё небо. А снизу огромная  подпись, охватывающая все озеро: «ГубановЪ».
Я поделился с Ваней Коневым: «Иисус маленький, крошечный, лилипутик, а сам Губанов  - гигантский». Стали мои слова передавать из уст в уста. Дошло и до Лёни. Он не только не обиделся, обрадовался, как ни странно, моему точному описанию, и тому, что его рисунки обсуждают
Диплом я получил только в 1982 году, а потом  уехал работать (от Москвы подальше) в другой город. Значит незадолго до этого и за год до смерти Лёни,  состоялась наша последняя встреча. Не знаю, не помню, зачем я  пришел к нему, и по какому поводу. Но помню разложенные передо мной рисунки, которые он мне предлагает выбрать. Это наивное искусство. И я, отличник ИЗО (такой предмет у нас был), буквально наизусть выучивший экспозицию музея Изобразительных искусств, это хорошо понимаю. Но беру, по старой дружбе. Их ценность в другом. Выбираю самые лучшие, что заметно отражается на его лице. Я это хорошо вижу, - ему жалко. Но он все равно  отдает. Вернее расстается со своими рисунками.
И я вдруг понимаю, что он расплачивается со мной. Вспоминает свои долги. И денег с меня не требует.  Я выбираю рисунки, и делаю паузу, смотрю на  него. А он говорит одно слово: «Еще». И я перекладываю себе еще один рисунок. Первым я бы положил  «Ангела», но знаю, что это очень ценный для него рисунок. Видел его не один раз. «Ангела» он никому не продает, и не дарит. Ангел появился случайно. Из разлившейся  гуаши. Сначала Лёня хотел выбросить испорченный листок, но потом, присмотревшись, увидел крылья и пририсовал к ним  ангельский лик. И, в конце концов, перекладываю к себе и «Ангела». Смотрю на него, и вижу, как тяжело он расстается  с ним. И все же расстается. И тоже смотрит на меня.
Губанов умер 6 сентября 1983 года. Как и обещал в 37 лет. Сидя в кресле, среди собственных неизданных рукописей.Рисунки и  книги, которые он мне отдал, до сих пор стоят на моей полке. На тех же самых местах, что и тридцать лет назад. Книги самого Губанова теперь тоже рядом с ними.
  Перед смертью, надо будет тоже передать кому-нибудь свою библиотеку. Какому-нибудь юноше, жадному до знаний. Только вот знать бы свой час, А то  помрешь, и подготовиться не успеешь. Леня знал. Леня готовился заранее.
Ну, а если кому-то должен
Больше меры, какую дал,
Извините, ведь я не дожил,
О, простите, какой скандал!
                                Леонид Губанов